Как работают Люди: Якоб Кеттлер во главе Курляндии
17 июля 2016Ближ. зарубежье, Европа, История, Люди, Премиумы, Прибалтика33 минуты чтения
Оглавление, 13 разделов
Когда в русском царстве еще только начинала утверждаться династия Романовых, на небосклоне европейской политики ярко вспыхнула звезда Курляндского герцогства. Преемником этой страны считается современная Латвия, что дает право латышам говорить о величии своей родины. В середине XVII века их предки ненадолго заткнули за пояс соседей из Литвы и Польши, которым формально подчинялись. Жители Митавы и Виндау управляли одним из мощнейших флотов в мире и поднимали свой странный флаг на крепостях в Западной Африке и Вест-Индии.
Колониальная история Курляндии демонстрирует, что прикосновение западной цивилизации из любого неграмотного куршского крестьянина может сделать человека. Ему даже можно будет сесть за один стол с джентльменами и сыграть с ними на большие деньги. Однако выиграть у них нельзя ни при каких, даже самых удачных раскладах.
Человечище
Истории успеха Курляндии не было бы без одного выдающегося человека. Хотя латвийцы со свойственной им простотой называют своего самого известного правителя Екобс, на самом деле у него было немецкое имя — Якоб Кеттлер.
Он родился в 1610 году, хоть и на задворках Европы — в Кулдиге — зато в хорошей семье. Его предки были сливками европейской аристократии. Дед по отцу — Готтард Кеттлер — последний магистр Ливонского ордена, выходец из старинного немецкого рыцарского рода. Мать Якоба Кеттлера носила понятную любому европейцу фамилию Гогенцоллерн, происходя из Ансбахской ветви, которая управляла немецкими землями, в частности, Пруссией, где герцогом был второй дед Якоба, Альберт Фредрик. Прадед Якоба — император Священной Римской империи Фердинанд I.
Чтобы всего этого не казалось мало, будущий герцог Курляндии был крестником Якова I, короля Англии, человека тоже непростой и интересной судьбы. Отец Якоба был в очень близких отношениях с английским королем, оказывал ему разнообразные услуги (характер которых неизвестен), получил от британской казны пожизненную пенсию в 400 фунтов в год, ну и назвал своего первенца в честь короля.
Исследование родословной Якоба Курляндского — увлекательнейшее занятие. Там попадаются слова «Брюнсвик», «Мекленбург», «Медичи», «претендент на датский и шведский трон», «королева Франции», «архиепископ Мюнстера», и чего только еще там нет. Короче, это все история Европы в чистом и самом познавательном виде.
Такое перечисление громких имен необходимо, чтобы кто-то случайно не принял слишком близко к сердцу тезисы о великой истории Латвии. Да, населявшие окрестности Елгавы крестьяне и правда добирались на построенных своими руками фрегатах до Антильских островов. И там обживали колонии, строили форты, управляли черными рабами, воевали и мирились с голландцами, англичанами и дикими карибами, которыми манипулировали испанские иезуиты.
Но вообще-то это был в гораздо большей степени процесс внутренней борьбы европейской аристократии за ресурсы и сферы влияния, чем история успеха трудолюбивого латвийского народа. По той простой причине, что никакого латвийского народа тогда не существовало.
Латвия в те годы была не та, что ныне. Были отдельно латыши (потомки издревле населявших эти места балтийских народов), а отдельно — ливы (тоже древние, но финно-угорские), а еще курши, земгалы, и еще с пару десятков народов и народностей, много веков живущих на этой земле.
А славный немецкий ганзейский город Рига был то под властью Ливонского ордена, то независимым городом в составе Священной Римской империи, а потом вообще переходил из рук в руки от поляков к шведам. Лет 50 после завоевания Рига официально считалась крупнейшим городом Швеции и стойко выдержала осаду русских войск в Шведско-русской войне 1656–1658 гг. Короче, Рига была явлением самостоятельным, никакого отношения к Курляндии не имевшим. Тем более что коммерческие начинания Якоба требовали от него жестокой торговой войны с рижанами.
Торговые интересы были у Якоба куда более важными, чем династические, родственные или тому подобные предрассудки. К примеру, покровительство и многочисленные благодеяния крестного отца Якова I, короля Англии, не помешали ему заключить торговые соглашения с Оливером Кромвелем — убийцей сына крестника Якоба, Карла I. Якоб обладал способностью с легкостью отделять мух от котлет — как это всегда умела делать высшая европейская аристократия.
Как бы то ни было, Якоб Курляндский был выдающимся экономистом, коммерсантом и политиком своей эпохи. Полвека спустя русский царь Петр практически след в след прошел путь Якоба и достиг блестящих результатов. Однако, в отличие от Якоба, Петр сумел защитить свои экономические достижения от тех же самых поляков и шведов, которые разорили Курляндию и ободрали ее как липку при первой же возможности. Кстати, ставку в борьбе с ними Петр также делал на друзей Якоба — англичан и датчан. Просто полагался на них меньше, чем на свои собственные армию и флот.
Куршская волость
Земли Курляндии издревле управлялись Тевтонским орденом. Крестоносцам удавалось веками сохранять баланс всех интересов: своих, папского престола, сильных соседей и местных диких племен от пруссов и куршей и до латгалов и ливов. Жизнь у этих людей была трудная еще задолго до прихода рыцарей: с одной стороны к ним постоянно приходили викинги, с другой подпирали русские, с третьей — поляки.
История появления крестоносцев в этих диких землях романтична и прозаична одновременно. Вообще-то изначально штаб-квартира Тевтонского ордена находилась, как и полагается, на территории современной Сирии. Но места там были недружелюбные, и довольно скоро орден переехал на родину, в Южную Германию.
Братья-тевтонцы были людьми храбрыми, отчаянными и небогатыми, и за плату выполняли различные военные поручения. Так, они и вписались в XII веке в объявленный с подачи польских королей Крестовый поход против языческих прибалтийских племен (к тому времени в рамках крестовых походов освобождать Гроб Господень было уже необязательно). Ну а за свои подвиги бедные, но благородные рыцари получили часть земель, завоеванных для Польши.
Получив жесткую трепку от туземных земгалов в 1236 году, рижские крестоносцы (тогда они назывались Ливонские братья меча) примкнули к набиравшему силу Тевтонскому ордену, что дало им возможность начать резкую экспансию. За пару десятилетий они подчинили соседние области на западе, включая земли куршей. На восток они тоже пытались идти, но там они столкнулись с неприятностью в виде вошедшей в полную силу Новгородской республики. История их первого большого конфликта тех лет хорошо известна каждому школьнику — это Ледовое побоище. Потом было еще несколько попыток рывка на восток, но дело застопорилось, и рыцари сосредоточили свое внимание на Прибалтике.
Так, герцогство Эстонское они честно купили у датчан в 1346 году. В Дании тогда было очень смутное время, и эстонские туземцы затеяли мятеж. Подавлять восстание отправили дружественных прогерманских рыцарей. Авторитетный датский исследователь Нильс-Скюум Нильссен указывает, что крестоносцы устроили непокорным крестьянам резню уже через несколько дней после восстания. А всю свою полноценную армию они перебросили из Риги к восставшей провинции Харью за 12 дней. Это больше 200 км по зимнему бездорожью, в сезон, когда никакие боевые действия вести было не принято.
После этого тевтонцы очень быстро захватили несколько датско-эстонских крепостей, а в Таллине знать сама вышла к ним навстречу через два дня после бойни, учиненной рыцарями в Харью. Ну а там слово за слово — оказалось, что датчане должны рыцарям денег. А поскольку королевская казна была пуста, Эстония была оценена в 19 тыс. кельнских марок (плюс-минус $2 млн по сегодняшним ценам, отталкиваясь от цены на серебро) и передана Ордену в зачет долга. Эстонские источники предполагают, что восстание туземцев было организовано самими крестоносцами, но теперь уже ничего не докажешь. Орден получил около 67 тыс. км², притом что до этой сделки его владения едва достигали 40 тыс. км². Стоит перечислить земли, которые тогда были объединены Ливонским орденом: архиепископство Риги-Земгалия, епископство Курляндское и эстонские епископства Ёзеля (Саарема), Дерпта (Тарту) и Ревеля (Таллин).
В общем, земли Ливонского подразделения Тевтонского ордена собирались веками кровью самих рыцарей, их многочисленных соседей и — куда без этого — кровью местных крестьян. Вместе с христианством они, как и полагается, обрели крепостное право (в Курляндии в конце XIV века оно было узаконено, а до этого существовало просто по факту).
Всё как у людей
Возвращаясь к вопросу участия латвийцев в целом и курляндских крестьян в частности в мировом политическом процессе колонизации, обратимся к латвийскому ученому Александру Валдонису Беркису, который в 1950-х годах издавал в США книги по истории своей страны:
«Все фермеры Курляндии были прямо подчинены дворянам — они были их личной собственностью, их товаром, движимым имуществом. Они не имели права покидать их земли, охотиться, варить пиво, продавать излишки урожая на рынках в городах. Пытки и телесные наказания применялись ко всем нарушителям. Дворяне как высшие судьи для своих подданных могли прощать или наказывать их, а также обращать свободных крестьян в крепостные. Жаловаться им было некуда».
Немецкий историк XVIII века Людвиг Альбрехт Гебхарди отмечал, что все не-германские жители Прибалтики при крестоносцах оказались под бременем самого жестокого крепостничества, ненавидели их исключительным образом и старались, как могли, навредить экономическим интересам своих властителей.
Составители национальной истории Латвии обязательно указывают в этом месте, что хотя дворяне были в основном немцы, а крепостные — латыши, речи о национальном угнетении быть не может. Что крепостное право было распространено вообще по всей Европе. Что в соседней Польше и России с крепостными обращались куда хуже, хотя там все были одной нации. А кое-где в Курляндии с латышами даже обращались по-божески и оставляли им личную свободу, собирая лишь налоги, которых, кстати, было около 20. А еще были крестьяне, принадлежавшие короне, а не конкретным дворянам, и у них вообще была не жизнь, а малина. Спорить с этим всем не имеет никакого смысла, потому что нет предмета спора.
Главное, что очевидно из этой части рассказа об истории Латвии, — легкое и простое понимание курляндцами института рабства. Едва основав в 1656 году торговый пост в Гамбии, они повезли оттуда сотни черных рабов. Разумеется, факт сходства юридического статуса латвийского крестьянина и черного раба не имеет никакого значения для политкорректного читателя.
Глазами же пришельцев из космоса, не знакомых с современным дискурсом о великой роли малых народов в общей дружной семье европейских наций, это выглядело примерно так. Сперва курляндские немцы везли своих рабов из Прибалтики в Африку для колонизации Гамбии, а потом вывозили из Гамбии других рабов для колонизации острова Тобаго. На выходе получались деньги, вырученные от продажи тех же рабов и продуктов их творческого труда на тобагских плантациях и курляндских факториях. Разумеется, это изложение реального положения дел вырвано из контекста и не учитывает героического труда и несомненных успехов латвийских крестьян.
Из магистров в герцоги
Готтард Кеттлер, дед Якоба, изначально управлял прибалтийскими землями как магистр Ливонского ордена. К тому времени это был уже далеко не Ливонский орден из рассказов об Александр Невском. Пытаясь защититься от сильных соседей, прибалтийские мелкие властители собрались в Ливонскую конфедерацию, и Орден был лишь одним из ее участников. Альтернативой ему были представители католической церкви. Земля в Прибалтике между ними делилась в пропорции примерно 60 на 40.
Власть формировалась вокруг городов с архиепископскими кафедрами. Крупнейшим владельцем земли можно считать архиепископа Риги, под его контролем было около 18 тыс. км² (напомним, Рига была крупнейшим городом в составе немаленькой Швеции, и по меркам тех лет вообще могла считаться гигантским мегаполисом). Для сравнения, у архиепископа Курляндии было около 4,5 тыс. км² земли.
К середине XVI века ситуация накалилась. С одной стороны отчаянно давили шведы — из Ингрии, которую они, получив по столбовскому миру, быстро заселяли финнами, через Эстонию и Ливонию. С юга — Польша и Литва, уже готовые к объединению в конфедерацию. Ну а на востоке маячило набирающее силу Русское царство.
Основные события растянувшейся на 25 лет Ливонской войны происходили на территории Литвы, и Россия выступала в роли агрессора. Одним из первых событий этого конфликта стал карательный рейд войск Ивана Грозного по Ливонии, потрясший даже видавших виды крестоносцев.
Надо отметить, что силы для прибалтийской экспансии у московского княжества появились после окончательного решения астраханско-казанского вопроса. В результате высвободились войска татарских лоялистов. А это были потрясающие отморозки — даже по меркам средневековой Европы. Экспедиционный корпус возглавлял Шах Али — соратник еще царя Василия, знакомый с раннего детства Ивану Васильевичу. Он был одним из высших сановников Московского царства той эпохи. Садистские наклонности этого человека, несомненно, глубоко больного по меркам современной медицины, давали ему и его воинству заметные преимущества и на поле боя, и в дворцовых интригах.
Саломон Хеннинг, личный секретарь Готтарда Кеттлера, в изданной в 1594 году истории Ливонии и Курляндии спустя 35 лет описывает ужасы татарского нашествия на Прибалтику. Разумеется, нужно делать скидку на пропагандистские гиперболы, но картина всё равно впечатляет: распоротые животы беременных крестьянок, детские головы на частоколах деревень, разорванные порохом внутренности — в общем, обычные татарские методы. Иными словами, московский князь заглянул в бездну татарских ханств, и бездна посмотрела на него в ответ.
Причина этого рейда была банальна: город Дерпт (он же Юрьев, он же Тарту) отказался платить оговоренную заранее дань. Именно это было формальным поводом для перехода русских войск через Нарву для карательной экспедиции.
Как рассказывал Саломон Хенниг, непосредственный участник боевых действий, разрозненные войска микрогосударств Ливонии как парализованные наблюдали за ходом наступления русских войск. То тут, то там возникали заговоры среди знати, пытавшейся ценой сдачи своих городов выторговать возможность сохранить свое имущество. Они готовы были стать вассалами Великого князя Московии, платить все назначаемые им налоги и закрывать глаза на зверские пытки, которым азиатские воины подвергали крестьян. Но Иван Грозный уже не соглашался на простую выплату Дерптского долга и откровенно потешался над ливонскими послами, захватывая и разоряя на их глазах все новые и новые города.
При этом Ливония только что вышла из длительной гражданской войны. Денег на армию ни у кого не было. Чтобы привлечь хоть каких-то солдат, правителям приходилось обещать золото из будущих субсидий от императора Священной Римской империи, которые еще только предстояло выпросить. Чтобы хоть как-то расплатиться с наемниками, дворяне закладывали целые провинции. Итак, денег нет, солдат нет, дворяне один за другим бегут к Ивану Грозному вымаливать покровительство, надежды нет, все жители Прибалтики находятся в состоянии паралитического ужаса перед лицом уже начавшейся катастрофы.
Именно в это время Готтард Кеттлер и возглавил Ливонский орден, и тогда это назначение вряд ли кому-то показалось удачей: его предшественник попал в плен к Ивану Грозному и сгинул в Москве. В ходе войны с кровожадным и умелым противником Ливонская конфедерация распалась. Принадлежавшие церкви и Ордену города были секуляризированы, территории разделены на шесть государств. Земли на юг от Даугавы объединены в герцогство Курляндии и Земгалии и переданы под протекторат Польши, которая теперь вместе с Литовским княжеством воевала против России.
Начало длинного пути
Готтард Кеттлер получил малюсенькое бедное государство, едва избежавшее войны с одним гигантским соседом, и находящееся в вассальной зависимости от другого. У него под боком было в целом дружественное, но себе на уме Прусское герцогство, в свое время получившее в управление часть территории Курляндии — Дурбе. Сейчас это официально самый маленький город Латвии с населением в 620 жителей, а тогда — довольно заметная провинция с выходом к морю и относительно богатыми поселениями. Опираясь на поддержку рыцарей, прошедших с ним войну и серьезно его уважавших, Готтард был вынужден участвовать в многочисленных интригах против главы ордена, епископов и своих соседей.
Вишенкой на торте бардака, творившегося в стране, можно считать каперские патенты, которые Кеттлер раздавал лихим людям, чтобы они грабили ганзейские суда, идущие в Ригу. Дело в том, что на этих судах из братских Германии и Голландии в Россию шло — сюрприз! — оружие.
Александр Валдонис Беркис отмечает, что Кеттлер, задумывая ликвидацию трехсотлетнего ордена и передачу его владений в подданство враждебных (хотя и относительно некровожадных) соседей, хотел получить в управление всю его территорию: 113 тыс. км2 и около 1 млн подданных. Однако поляки с литовцами потребовали больше, и в итоге он удовольствовался более скромным куском — 27 тыс. км² и примерно 200 тыс. жителей. Но это был самый далекий от России угол угодий Ордена, и вся радость кровопролитной Ливонской войны досталась другим регионам. Ну и самое главное: у молодого государства было 110 км берега Балтийского моря и два отличных незамерзающих порта, Либава (Лиепая) и Виндава (Вентспилс).
Пока Польша, Литва и Россия теряли кровь и деньги в войне (считается, что Москва проиграла ее, потому что банально обанкротилась), молодая Курляндия набирала жирок. Сперва Готтард на три года получил в управление Польскую Ливонию. Потом поляки решили проучить главного торгового конкурента курляндских портов — Ригу, заблокировав ее с моря. Эту блокаду снял сам Кеттлер, спустя шесть лет войдя со своими войсками в Ригу.
Главной головной болью Готтарда были уже не садисты-татары, а собственное дворянство. Хотя ему лично принадлежала треть земель Курляндии, остальная знать и бывшие рыцари активно боролись за свои права. Кеттлеру пришлось издать нечто среднее между конституцией и манифестом о вольности дворянства, а затем учредить парламент, в котором заседали землевладельцы. Бывали случаи, когда аристократы просто отказывались признавать его власть и учреждали на своих землях подобия независимых государств, обосновывая их существование древними грамотами.
Мирное время
Ставку в развитии экономики Готтард Кеттлер сделал на горожан — бюргеров, в те годы почти исключительно немцев. В начале его правления города уже были островками цивилизации посреди моря крестьянской и, несмотря на вековые старания Ливонского ордена, языческой страны. Однако их размер не поражал воображение. Так, один из крупнейших городов и столица герцогства, Митава (Елгава), мог похвастаться в 1574 году всего 80–90 бюргерами, немецкими и латвийскими ремесленниками, мелкими торговцами и чиновниками.
Одной из привилегий Готтарда стало право давать поселениям статус городов — он пользовался им всё активнее. И хотя вольности горожан были весьма относительны, на фоне общего рабского положения коренных жителей страны они стали по-настоящему свободными и экономически активными курляндцами.
Удивительно, но даже дипломатические неудачи неожиданно оборачивались к выгоде Готтарда. Один из его портов, Либава, был еще во время войны заложен на неопределенный срок за 7 тыс. талеров прусскому герцогу. Это сущие копейки (сейчас около $100 тыс.), но тогда время было не такое, чтобы торговаться, да и русские войска вполне могли занять Либаву еще до того, как удастся потратить деньги. По другим данным, речь шла более крупной сумме — 50 тыс. талеров, хотя сути проблемы это не меняет.
Но опасность миновала, а Либавой все еще управлял герцог Пруссии. Ему была невыгодна конкуренция этого порта со своим Кенигсбергом, и торговля через Либаву чахла. Туда не пускали иностранные суда, а чуть позже там было запрещено селиться немцам вообще и торговцам в частности. Так что в недавно разоренном шведами городе волей-неволей сформировалось довольно однородное общество курляндцев-горожан, которым надо было как-то крутиться. И именно так появилась первая в Курляндии верфь. Правильно: если к тебе не идут суда, их нужно отправлять самому.
Когда Либаву удалось вернуть, она уже была вполне сложившимся центром судостроения. Оставалось только не загубить это дело, а раскрутить его на полную — с чем семья Кеттлеров отлично справилась.
Гордость и предубеждение
Два сына Готтарда, едва повзрослев, отправились получать образование и путешествовать по Европе. Благо их мать была из благородной семьи макленбургских и брандербургских правителей, и перед Вильгельмом и Фридрихом были открыты все двери континента.
Готтард скончался в 1587 году, когда его сыновьям было 18 и 13 лет. Это по нынешним меркам они дети, а тогда они поделили страну на две части и стали ею управлять. За молодыми герцогами, конечно, стояла местная знать, которая с разной степенью успешности перетягивала их на ту или другую сторону.
За время путешествия по Европе Вильгельм и Фридрих прониклись модными идеями меркантилизма — активного участия государства в экономике страны, одного из естественных следствий абсолютизма.
Как раз на рубеже XVI–XVII веков в Европе начали образовываться полноценные национальные государства. Центральные власти стремились подчинить себе строптивые вольные города и не слишком лояльных вассалов, привыкших, что на своей земле они цари и боги. По тем временам абсолютизм был самой прогрессивной идеей, при должном усердии позволявшей выводить в лидеры захолустных царьков и местных правителей, не имевших за душой ничего, кроме громкого титула. Сперва у себя в регионе, а затем и в масштабах континента. Требовалось только сломить сопротивление аристократии и подчинить все силы, имеющиеся в стране, общему делу выстраивания мощного государства. Сказать это легко, но на деле процесс требовал гигантской силы воли, терпения, харизмы, принципиальности, личной отваги и огромного количества везения.
Тут надо оговорить важный момент. Во времена феодализма основная практическая сила находилась в руках нобилитета — потомственной военной аристократии. Это, как правило, но не обязательно, были потомки первых рыцарей, бароны и графы, получавшие за заслуги перед сюзереном землю с населявшими ее жителями. У них в руках было юридически безупречное право владения довольно большими территориями, дававшими серьезные деньги, и, как следствие, дорогие наемные военные отряды, защищавшие их интересы.
Технически они были в подчинении у своего повелителя — короля, герцога, или князя. Но на практике получить поддержку (военную, денежную или политическую) от своих вассалов сюзерену удавалось далеко не всегда. Он считался хоть и первым, но все же равным, и получать от него приказы рыцарям очень не нравилось. Нередко аристократам удавалось заключать союзы между собой — как против других групп, так и против сюзерена.
В противовес этим своевольным рыцарям сюзерен был вынужден сколачивать собственную коалицию верных людей. Далеко не всегда они блистали длинной родословной и большими земельными угодьями. Главное, что по первому требованию они должны были без лишних разговоров являться на зов вместе с экипированными и обученными отрядами. Для подтверждения своей преданности они предпочитали постоянно находиться при дворе сюзерена, а чтобы этому было разумное объяснение, получали номинальные должности вроде хранителя печати, виночерпия, конюшего или стряпчего. Со временем, получая от сюзерена в управление какие-то территории, дворяне укрепляли свою силу, но оставались в полной зависимости от своего господина. Это очень грубое и упрощенное объяснение возникновения слоя придворной аристократии.
Многие европейские страны прошли путь противостояния между менее родовитой придворной аристократией и удельными феодалами, ведущими свой род чуть ли не от героев Трои. Последние не хотели укрепления власти сюзерена. В России таких феодалов проредила опричнина, а полный разгром им учинил Петр I. Этот процесс известен широкой публике во многом по карикатурным рассказам об обрезании боярам бород, но, собственно, именно тогда и возникла Российская империя. Она строилась силами относительно неродовитых, а иногда и вовсе безродных служащих императора — дворян.
Понятно, что далеко не везде и не всегда сюзерены могли отрезать бороду своим вассалам. Страны, которые прошли этот путь до конца, стали огромными и сильными империями, диктующими свою волю целому миру. Остальные были вынуждены влачить жалкое существование до тех пор, пока какая-то империя их не поглощала.
Двоевластие
В Курляндии начала XVII века худо-бедно удавалось внедрить меркантилизм, но с абсолютизмом дело обстояло так себе. На фоне постоянных нападений шведов местная знать, от которой герцоги особенно сильно зависели во время войны, постоянно требовала все новых и новых привилегий. Если даже суровому Готтарду едва удавалось сдерживать своих рыцарей, постоянно соглашаясь то на конституцию, то на парламент, то что уж говорить про его менее брутальных сыновей.
Старший Фридрих, мягкий и покладистый, лавировал более успешно. А вот горячего Вильгельма местная знать лишила прав герцога и выслала из страны. Причиной стал конфликт с двумя уважаемыми рыцарями, которых в пылу ссоры зарезали слуги герцога. Польские власти устроили показательный суд и признали Вильгельма виновным в нарушении прав и свобод аристократии. Фридриху передали в управления всю страну и строго наказали не зарываться.
К счастью, Вильгельм успел развить бурную деятельность еще до ссоры со своими боярами. Именно он заложил основу будущей промышленной революции в Курляндии. В полностью крестьянской стране (в столице жило всего 80 вольных бюргеров, а ремесленников вообще было 17 штук) он за короткое время сумел открыть первые литейные цеха, организовать производство дегтя и других необходимых для судостроения материалов.
Но самое важное, что он успел сделать за время своего правления — это жениться и родить сына. Супругой Вильгельма стала София Прусская. Эта дама была прямым потомком Гогенцоллернов и Ягеллонов. В качестве приданного она привезла Вильгельму не только спорные пограничные земли, но и родственные связи самой высокой пробы, резко повысив престиж правителей Курляндии. Которые вообще-то происходили из очень благородных, но звезд с неба не хватавших рыцарей.
Сын Вильгельма и Софии Якоб оказался в числе самых родовитых правителей Европы. К сожалению, 28-летняя София умерла спустя год после свадьбы и через месяц после рождения наследника.
Долгая дорога к дюнам
Изгнание Вильгельма — в 1617 году, когда Якобу было всего семь лет — ставило династию Кеттлеров в очень тяжелое положение. Дело в том, что по соглашению об образовании Курляндии ее относительно независимый статус сохранялся лишь пока у герцогства был законный правитель. Как только правящая ветвь Кеттлеров прерывалась, Курляндия полностью отходила польскому королю. Так что интриги курляндских дворян против Вильгельма были поддержаны Польским сеймом и королем Сигизмундом III не без задней мысли. Ведь только у Вильгельма имелся наследник, а у Фридриха, которому поручили управлять Курляндией, детей не было. Лишение же герцогской короны Вильгельма — это оговаривалось особо — лишало наследства и его детей. Полякам оставалось теперь только ждать.
Однако уехав в изгнание (и так никогда и не вернувшись на родину) Вильгельм развил невероятно бурную деятельность, опираясь на поддержку своих многочисленных родственников и — главное — родственников своей покойной жены. Просьбы вернуть Курляндский трон Вильгельму или юному Якобу сыпались в Варшаву от королей Англии, Франции, Дании и многочисленных правителей германских земель. Король Польши отпирался, утверждая, что такое решение должен принимать Сейм, а заседавшие там магнаты ни в какую не соглашались поддерживать независимость Курляндии.
Дошло до того, что король Швеции Густав Адольф предложил Вильгельму возглавить только что отвоеванную у Польши часть Ливонии (которой когда-то управлял Готтард Кеттлер). Но это требовало признания сюзеренитета Швеции, воевавшей с Польшей, и никаких шансов вернуть Курляндию у Кеттлеров уже, конечно, не оставалось бы. Вильгельм отказался.
В конце концов человеком, качнувшим весы в пользу Якоба, стал сэр Томас Рой, который был послан в Польшу английским королем Яковом I договариваться о прекращении ее войны со Швецией, а также отстаивать права Кеттлеров на Курляндский трон. Это был один из крупнейших английских сановников тех лет, известный путешественник и дипломат. В частности, он долгое время работал посланником в Константинополе и хорошо знал дела Запорожских казаков, воевавших в ту пору с Польшей.
Томасу Рою удалось добиться приглашения в Варшаву Вильгельма и Якоба Кеттлеров. В обмен на официальный отказ отца от своих прав на герцогскую корону, его сын был утвержден в качестве законного наследника своего дяди — Фридриха. Династия была спасена, и история взлета курляндской нации начинается именно с этого момента.
Меркантилизм плюс абсолютизация всей страны
Едва приехав на родину в Курляндию в качестве законного наследника престола, кронпринц развил бешеную активность, основываясь на самых современных достижениях экономической науки. Ставку он сделал на развитие городов, образование и подъем промышленности.
Едва родившись в 1610 году, после смерти матери он был отправлен к своему дяде Фредерику в Митаву, затем в два года переехал к тете в Кенигсберг, потом шесть лет провел в Берлине в обществе наследников правителей Бранденбурга. В 12 лет он поступил в университет Ростока. Затем учился в Лейпциге, где по окончании учебы получил номинальное звание проректора. Затем путешествовал и учился в Голландии, Франции и Англии.
У принца имелась большая библиотека, он много интересовался географией, механикой, промышленной и военной наукой, фортификацией, историей, религией, медициной, философией, юриспруденцией и политикой. Современники отмечали, что знания в интересующих его областях были почти энциклопедическими. Якоб собрал внушительную библиотеку, которая спустя многие годы станет основой для будущей библиотеки Российской академии наук.
Кроме родного немецкого и латышского Якоб говорил на шведском, русском, французском, польском, итальянском, латыни и голландском. Вообще все проведенное в Европе время он чему-то учился — и получив, наконец, отцовскую корону, за счет знаний и науки смог вывести свое отсталое герцогство на краю Европы в высшую лигу. Это к вопросу о том, зачем человеку нужно высшее образование — вот примерно для этого.
Образования Якобу вполне хватало, чтобы самостоятельно заниматься всеми экономическими вопросами своего герцогства. Опираясь на принципы меркантилизма, все основные отрасли промышленности он развивал за свои личные деньги, на своих собственных (а не принадлежавших дворянам) землях и за счет своих собственных крестьян.
Путешествуя по Голландии и Бранденбургу Якоб познакомился с передовыми достижения сельскохозяйственной науки. И уже на своих угодьях применил все новинки в области культивации земли, дренирования, селекции семян и прочего. За короткий срок его страна, традиционно экспортировавшая лишь зерно, стала отправлять на экспорт и продукты животноводства. Выручка от продажи мяса, масла, жира, шерсти шла в личную казну герцога, давая возможность инвестировать в развитие и других отраслей.
Историки подводят такие итоги индустриализации Курляндии при Якобе: 17 литейных заводов, 17 лесопилок, 10 шерстяных и 85 льняных (для производства парусины) фабрик, 14 цехов по производству селитры, 5 фуражных мельниц, 100 смоляных и дегтярных заводов, 10 стекольных заводов, 30 известковых печей, 20 кирпичных и 10 бумажных заводов. Для поддержания судостроения заработали специализированные фабрики по производству парусов и такелажа. Организовано несколько производств мыла. Главный сталелитейный завод находился в столице, крупные литейные цеха были в Балдоне и в районе Энгуре. Развитие сталелитейной отрасли дало возможность и потребность открыть нескольких пороховых и оружейных заводов.
Флагманом курляндской промышленности стало судостроение. Всего за пару лет организованная еще при отце небольшая верфь в Митаве (делала по одному кораблю в год) была перестроена и стала выпускать корабли серийно. За все время правления Якоба (44 года) его малюсенькая страна построила 135 больших кораблей для дальнего плавания. Уже к 1658 году — времени расцвета Курляндии — 24 корабля было продано Франции (шесть из них потом ушло в Англию). Верфь в Култиге строила бесчисленное количество мелких судов для прибрежной навигации. Личный флот Якоба насчитывал 60 больших морских кораблей, на которых стояло 1416 пушек. Для сравнения, у Швеции тогда было 30 кораблей такого размера, у Дании — 20, у Франции — 18. Впрочем, большая часть флота Кеттлера сдавалась внаем. К примеру, его фрахтовали венецианские купцы.
Сам Кеттлер активно путешествовал по Европе, изучая навигацию, договариваясь о приезде иностранных специалистов и обучая своих людей. Для тех, кому вся эта история что-то смутно напоминает: Якоба в европейский литературе упоминали как «герцога-шкипера».
Торговля — двигатель прогресса
Подавляющая часть курляндского флота принадлежала Якобу лично, так как строилась на его личных заводах из материалов, производившихся на его фабриках, из сырья, добываемого его личными крестьянами на его личных землях.
Так что вся история успеха Курляндии — это по сути рассказ о частной корпорации «Кеттлер». В развитии флота и промышленности страны принимали участие только личные друзья, а также многочисленные принадлежавшие Якобу крепостные курляндцы. Стоявшие в оппозиции герцогу благородные рыцари и их крестьяне по сути не принимали участия в этом предприятии. Примеры участия отпрысков благородных рыцарских фамилий в делах Якоба все же были, и весьма успешные. Но он предпочитал делать ставку на иностранцев.
Успехи Якоба на торговом поприще были обусловлены не только его выдающимися личными качествами. Европа вообще переживала экономический подъем. С одной стороны, подходила к концу Тридцатилетняя война. Континент постепенно отходил от опустошительной бойни всех против всех. В разоренных странах остро требовалось зерно, стройматериалы, ткани… там, в принципе, требовалось всё. И Курляндия очень вовремя начала поставки своих товаров по всей Европе. В латышских источниках перечисляются 26 городов по всему континенту, где работали представительства герцога. Товары из Митавы доходили даже до Португалии. С Францией у Якоба было подписано исключительно выгодное торговое соглашение. По легенде, чтобы получить его, пришлось подкупать кардинала Мазарини. На пике своего успеха Курляндия получила потрясающе выгодный торговый договор с Великобританией — курляндские корабли принимали не только в британских портах, но и во всех подчиненных Британии заморских владениях.
Особенно активно Якоб торговал с Данией и Россией — главными врагами Швеции, которая захватила почти всю оставшуюся часть Прибалтики и даже взяла под свой контроль формально независимую Ригу. Кеттлер мог беспошлинно работать в своих собственных портах и был в крайне выгодном положении по отношению к рижским торговцам, обложенным шведскими налогами. Всерьез рассматривался проект превращения Митавы в главный центр транзита русско-английской торговли. Ведь у России тогда не было выхода к Балтийскому морю, но движение по Даугаве (Западной Двине) позволяло судам пройти далеко вглубь Литвы, а там уже рукой подать до Полоцка и Витебска, а верховья Даугавы вообще находятся в Тверской области. Когда шведы окончательно захватили Ригу, у Польши и особенно у Литвы просто не осталось альтернатив для экспорта в Европу кроме курляндских портов. Само собой, это никому не нравилось.
Становление нации
Описывая стремительно богатеющую страну, латвийские историки обязательно рассказывают о становлении среднего класса и латвийской нации — маленькому государству, окруженному сильными и хищными соседями, всегда нужны легенды, обосновывающие местный национализм. До Якоба говорить о латвийской нации было просто смешно, а его правление хорошо подходит местным патриотам в качестве отправной точки появления сплоченного народа.
Якоб не мог опереться на свою немецкую по сути аристократию, которая сидела по удельным землям и плевать хотела на меркантилизм. Нобилитет все время правления Якоба неустанно пытался проглотить его, как в свое время его отца, бегая то к польскому королю, то к Литовскому великому князю, а то и к шведам и пруссакам, выкраивая себе побольше свобод, прав и независимости. Цари и боги в своих имениях, они рассматривали набирающего авторитет и состояние Якоба как прямую угрозу себе.
В отличие от Петра I, который 50 лет спустя сумеет удержать достижения промышленной революции, разгромив боярство, у Якоба на своих рыцарей не было ни времени, ни сил. Взять за бороду какого-нибудь Магнуса фон Нольде он не мог — его отец лишился всего как раз из-за неосторожной расправы с таким Магнусом. Время молодых львов еще не пришло — феодализм слишком медленно уступал свои позиции монархии.
На фоне постоянной грызни с аристократами Якобу ничего не оставалось, как создать с нуля средний класс. Нетривиальная задача в еще недавно нищей деревенской стране, где из 200 тыс. жителей почти все были крепостными. Дополнительная трудность заключалась в том, что горожане (бюргеры) вообще-то тоже были по большей части иностранцами, в первую очередь немцами. Именно они занимались ремеслами, вели местную торговлю и работали чиновниками.
Они крайне дорожили своим привилегированным положением и, как и аристократы, не хотели перемен. Ведь, как уже отмечалось выше, весь подъем Курляндии проходил на личные деньги Якоба, и он же был основным выгодоприобретателем прогресса. Какому-нибудь митавскому сапожнику появление десятков фабрик и заводов по всей стране не приносило никакой особенной радости. Якоб не поддерживал частный бизнес и предпочитал вести всю коммерцию самостоятельно.
Кроме того, еще недавно у коренных жителей Курляндии просто физически не было возможности переехать в город и основать свою мастерскую. Во-первых, они были крепостными, и за попытку побега их жестоко карали. Во-вторых, просто так основать свое дело было нельзя, требовалось вступить в гильдию. Гильдии, разумеется, управлялись немцами, и пускать всякую рвань и голытьбу в свой цех никто не хотел.
Ну и кроме того бюргеров было откровенно мало. Число квалифицированных мастеров — членов гильдий — во многих городах страны зачастую не превышало 4 человек. В столице, Митаве, в 1642 году на четвертый год правления Якоба жило 3 тысячи человек. Через 15 лет их число превысило уже 8 тысяч, но это всё равно не тот масштаб. К примеру, эти же 8 тысяч человек требовались Якобу в качестве моряков на флоте. А никакого резона идти на эту работу у свободных жителей курляндских городов вообще-то не было.
К тому же бюргеры и купцы начали досаждать герцогу требованиями расширить их права. Дошло до того, что они даже попросились в парламент, состоявший из аристократии. Герцог на это пожал плечами, сказал, что их усилия очень важны для страны и все такое, но он будет отстаивать права горожан сам. Ни в какой парламент средний класс, конечно же, не пустили.
За дело берутся латыши
Поднимать страну пришлось за счет крестьян, причем лично принадлежавших Якобу. Из 200 тыс. жителей его страны около трети были его крепостными. Обучать их ремеслам он сперва предложил гильдиям. Но те, крайне незаинтересованные в расширении числа мастеров и повышения конкуренции, устраивали какой-то фарс с экзаменами, требуя для поступления на обучение совершенно невозможных знаний и даже собирая с дремучих крестьян деньги. Якобу пришлось лично устанавливать правила для вступления крестьян в цеха, и какое-то количество специалистов он все же получил.
Латвийские историки любят описывать немыслимые свободы, которые достались просвещенным курляндским крестьянам во времена Якоба. Чуть ли не повсеместно свободные граждане управляли конторами, заводами, вели собственное фермерское хозяйство и отправлялись на кораблях в дальние странствования. Однако стоит отметить, что положение матроса на кораблях в те годы было не сильно лучше положения крестьянина. А на всю 200-тысячную страну свободных крестьян в расцвет правления Якоба насчитывалось аж 1,5 тысячи (по Юшкевичу). Для того, чтобы колонизировать далекую Гамбию и Тобаго, также набирали крепостных. Тем, кто ехал, обещали статус свободных фермеров и право владения черными рабами. Как тут устоишь? Правда, за все время существования колонии в Гамбии туда отправилось 600 курляндцев, на Тобаго — по самым смелым прикидкам, 700 человек. Так что говорить о поездках земгальских крестьян в колонии как о массовом явлении не приходится. Разумеется, на положение дел в 200-тысячной стране такие колонии повлиять не могли.
А стоит переключиться с латвийских источников на сторонние, как становится ясно: перед Северной войной 1700–1721 гг. балтийские провинции можно было описать словами «рай для аристократии и ад для крестьян». Это из записки об истории Прибалтики для британского Foreign Office, написанной в 1919 г. А столица Митава описывалась путешественниками-иностранцами как «поразительно грязная».
Иными словами, представление о том, что немецкая правящая каста якобы внесла большой вклад в освобождение и образование прибалтийских туземцев или тем более сформировала их национальную общность и пробудила самосознание, — это чистой воды красивая сказка.
Много говорилось про армию герцогских крестьян, латышские историки описывают чуть ли не национальную гвардию. На деле проблема была в том, что собственной армии, основанной по старым традициям на рыцарях, которые должны были по зову сюзерена на белых конях, в блестящих латах и с развевающимися знаменами являться сами и предоставлять обученных и экипированных вассальных воинов, у вечно конфликтующего с аристократией Якоба просто не было. По соглашениям с нобилитетом Якоб в случае войны мог рассчитывать максимум на 200 всадников, но как рьяно эти 200 всадников готовы были отстаивать интересы своего герцога-шкипера, показала через какое-то время шведская интервенция. Если коротко, то не отстаивали совсем.
Похожие материалы
- Умер Каха Бендукидзе15 ноября 2014
- Саакашвили2 июня 2015
- Если Россия нападет на Прибалтику, НАТО проиграет — и очень быстро (перевод из Foreign Policy)7 февраля 2016
- Азиатская Литва и европейская Москва25 марта 2016